Польстер Ирвин "Обитаемый человек. Терапевтическое исследование личности"

Действие и эксперимент

Большинство действий, которые совершают пациенты, вовсе не опасны, но если они действительно представляют опасность, терапия предлагает свои способы решения. Мы можем уменьшить опасность, исходящую от реального мира, копируя различные стороны этого риска в терапевтическом пространстве. Гештальт-терапия располагает большим набором терапевтических приемов, которые носят название эксперимент. Эксперимент дает возможность совершать безопасные действия при полной терапевтической включенности (Polster & Polster, 1973; Zinker, 1978).

Эксперимент также позволяет совершить пробное действие. Сценарий действия появляется тогда, когда оно осуществляется не спонтанно. В рамках этого сценария пациент сталкивается с особыми, важными в данной ситуации, людьми, воспоминаниями и образами. Для того чтобы терапия не превратилась в бесконечную беседу, терапевт изобретает обстоятельства и инструкции для непосредственного действия. Разнообразие таких экспериментов чрезвычайно велико, и это сильно расширяет репертуар терапевтических процедур, не только гештальт-терапевтических.

Активная терапия Ференци

Шандор Ференци, один из учеников Фрейда, начал использовать такие процедуры в своей “активной” терапии. В одном примере он описывает случай с женщиной, пианисткой, страдавшей от различных навязчивостей и страхов (Ferenczi, 1952). Сестра дразнила ее, постоянно напевая одну и ту же песенку. Ференци попросил свою пациентку спеть эту песенку. Ей потребовалось два часа, чтобы выполнить его просьбу и спеть эту песню именно так, как пела ее сестра. И тогда ее память раскрепостилась, пациентка вспомнила времена, когда она была “любима всеми родными и друзьями”. Сумев спеть эту песню, она восстановила свое “любимое всеми я” — свою утраченную часть. Она смогла изменить некоторые застойные позиции в своей исполнительской деятельности и развеять старые представления о том, что ее никто не любил. Возможность действовать в терапевтической ситуации принесла ей новую встречу с реальностью, она смогла почувствовать ее вкус, отличный от ее прежней интроективной изоляции от родителей.

Психодрама Морено

Такая активность, как пение, стала провозвестником того, что в гештальт-терапии называется экспериментом. Но прежде чем описывать дальнейшие эксперименты, мы непременно должны сказать о Джейкобе Морено, новации которого также стали вехой в развитии психотерапии. В своих терапевтических методах Морено пошел намного дальше Ференци, который пытался раздвинуть рамки психоанализа, все-таки оставаясь приверженцем этого метода. Морено не был обременен этими задачами, он не испытывал особого почтения к фрейдизму, несмотря на то, что жил в Вене и безусловно осознавал влияние идей Фрейда. Он признавал, что его идея психодрамы возникла под прямым и косвенным влиянием Фрейда. Однако Морено резко протестовал против того, что Фрейд описывал как изоляцию и бездействие, и в противовес этому создал психодраму (Moreno, 1946). Однажды он сказал Фрейду: “Я начал там, где вы бросили. Вы встречаетесь с людьми в искусственных условиях своего кабинета; я же встречаю их на улице и у них дома, в их естественном окружении. Вы анализируете их сны, а я пытаюсь помочь им найти силы, чтобы снова видеть сны”.

Эти патетические слова характеризуют те побудительные мотивы, которые отразились и на гештальт-терапии. Морено разработал психодраматический метод, который был призван проигрывать реальные ситуации, когда пациент взаимодействует с другими участниками группы, каждый из которых должен играть назначенную ему роль. Его метод дает простор для импровизаций, живых реакций, свежих переживаний, что всегда провоцирует человека на новое поведение и осознавание.

Вариации гештальта

Существуют три основные характеристики психодрамы Морено, которые справедливы и для гештальт-эксперимента.

Эксперимент в обычных условиях терапии

Первое существенное отличие гештальт-эксперимента от психодрамы заключается в том, что гештальт-эксперимент привносит действие в кабинет терапевта, не требуя ни заранее подготовленного сценария, ни наличия терапевтической группы. Эксперимент, как импровизация, развивается из обычного терапевтического взаимодействия, возвращаясь к беседе и назад к действию. Эксперимент всегда специально организован терапевтом и вытекает из темы, которая уже была затронута в терапии. Это могут быть потребности, о которых пациент говорил; сновидения; фантазии; телесное осознавание; отношение к терапии и т.п.

Так, например, если пациент говорит о том, что он боялся своего отца, терапевт может внимательно слушать рассказ пациента и проникаться его переживаниями. Но он также может предложить пациенту представить себе своего отца и попробовать вступить в контакт с воображаемым отцом.

Такая доступность эксперимента в обычной терапевтической сессии имеет и важный недостаток. Тонкость перехода от контакта между терапевтом и пациентом к процессу осознавания, а затем к эксперименту делает гештальт-терапию методологической системой, где есть три опорные точки — контакт, осознавание и эксперимент, которые могут смешиваться между собой. Одной из главных функций, которую выполняет эксперимент, является углубление двух параметров — контакта и осознавания.

Совершая челночные движения между экспериментом, контактом и осознаванием, терапевт должен особенно тщательно выбирать подходящее в данный момент терапевтическое средство. Углубленная беседа с пациентом, которая, тем не менее, занимает центральное место в терапии, получает большую терапевтическую поддержку от акцентуации, созданной осознаванием и экспериментальными возможностями. Эти челночные движения призывают терапевта ждать нужного момента для выбора между осознаванием, действием и экспериментальными упражнениями в терапевтической работе.

С некоторыми пациентами терапевт не станет проводить эксперимент, либо потому что они и так пребывают в мире грез, либо потому, что им тяжело следовать чьей-то инструкции, либо потому, что они могут почувствовать недостаток контакта с терапевтом и его поддержки. Другие пациенты с удовольствием принимают участие в экспериментах, для них это неоценимый шанс оживить то, о чем они столько времени лишь говорят с терапевтом.

Правильно выбранный момент также влияет на результаты эксперимента, который прочно связан с тем, что уже происходит в терапии. Выбор между контактом с пациентом, его осознаванием и экспериментом — дело сложное. Пациенту может показаться, что терапевт не учитывает его интересы. Например, если пациента, поглощенного переоценкой своего важного переживания, спросить, что он понял, это может прервать процесс. Организация эксперимента также требует тонкой чувствительности к тому, что происходит в настоящий момент. Так где же переход от осознавания и контакта к эксперименту может быть отвлекающим или прерывающим? На этот вопрос нет общего ответа. Все зависит от целей эксперимента или способа его осуществления.

Все роли пациента

Второе отличие гештальт-эксперимента от психодрамы заключается в том, что эксперимент дает пациенту свободу в исполнении любых ролей, в то время как в психодраме пациент ограничен группой, где другие участники исполняют его роль. Когда кто-то изображает отца пациента, этот образ может сильно отличаться от того отца, которого пациент себе представляет. Когда же сам пациент играет роль своего отца, он начинает чувствовать, что такое быть отцом, и получает новые ощущения и представления о собственном отце. Когда пациент может встать на позицию сочувствия, ему становится легче понять трудности своего отца, а не воспринимать их просто со стороны, из уст члена психодраматической группы.

Хотя гештальт-эксперимент и расширяет возможности пациента, предоставляя ему играть роли значимых для него людей, не обязательно отстранять других исполнителей в групповой или семейной терапии от разыгрывания ролей близких пациенту людей. Даже если эти роли будут сыграны не так точно, как это сделал бы сам пациент, ему в любом случае будет полезно узнать свои реакции. Например, если терапевт играет роль начальника своего пациента, такой выбор может предоставить пациенту возможность выразить начальнику свои претензии. И хотя терапевт будет изображать начальника не так, как это сделал бы сам пациент, он получит ценный урок, как общаться с кем-то, кто находится выше его по служебной лестнице. Люди могут напоминать нам кого-то из нашего прошлого, даже если они лишь приблизительно похожи на оригинал.

Многообразие технических приемов

Гештальт-эксперимент расширяет круг технических приемов те­рапевта. Наиболее распространенным приемом в гештальт-терапии является техника “пустого стула”. Человек ведет диалог с воображаемым персонажем, который как бы сидит на стуле напротив.

Тем не менее эта техника имеет свои ограничения.

Гештальт-терапия использует три источника этих техник.

1. Терапевт реагирует без промедления. Все терапевты могут создавать свои собственные эксперименты, основываясь на специфических переживаниях пациента. Например, если у пациента грубые интонации, терапевт может попросить его поговорить мягким голосом. Если пациентка сильно скучает по дому, можно попросить ее представить себе, как она возвращается обратно, и описать, что она видит по дороге домой. Пациента, который испытывает крайнее одиночество, можно попросить вообразить себя в пустыне и попробовать описать свои чувства (Zinker, 1978; Polster & Polster, 1973).

2. Стандартный набор технических приемов. За последние сорок лет появилось много разнообразных терапевтических подходов, каждый со своим набором техник: психодраматические группы, психосинтез, поведенческая терапия, гипноз, биологическая обратная связь, трансактный анализ, медитация, биоэнергетика и т.д. Кроме того, терапевтические эксперименты включают в себя разные приемы: визуализация, моделирование поведения, изменение поз и движений, домашнее задание и многие другие (Stevens, 1971). Эксперимент дает терапевтам возможность расширить методологические рамки и внести разнообразие в терапевтические процедуры.

3. Индивидуальный репертуар терапевта. Помимо общепринятых, каждый терапевт может применять свои собственные приемы и эксперименты, соответствующие его характеру и терапевтическому стилю. Например, если терапевт сочтет нужным попросить пациента пропеть то, что он говорит, это может принести неожиданные плоды и дать пациенту почувствовать паузы в его речи или углубить переживания, связанные с тем, что он говорит. Такой однократный опыт в дальнейшем может войти в индивидуальный репертуар терапевта.

Все сказанное выше не означает, что, развивая собственный стиль работы, терапевт не должен соотносить его с теоретическим обоснованием своей работы в целом. Задача состоит в том, чтобы координировать и соотносить теоретические принципы терапии с конкретными методами, которые могут обогатить арсенал терапевта и одновременно расширить рамки его теоретической ориентации. Теория должна воодушевлять терапевта пополнять его терапевтический инструментарий. Теория предлагает терапевту ориентирующие принципы, помогающие организовать работу таким образом, чтобы добиться максимального результата.

Некоторые пациенты, как впрочем и некоторые терапевты, считают эксперименты надуманными и сопротивляются их проведению. Задача терапевта состоит в том, чтобы избежать таких моментов и достичь естественных реакций в экспериментальной работе. В экспериментальной работе терапевт делает примерно то же, что и театральный режиссер — он ведет пациента к открытости в выражении своих чувств. Если пациент бормочет что-то невнятное, скрывает свое состояние, игнорирует вопросы терапевта или не понимает его, терапевт обязан с предельной деликатностью относиться к любым трудностям пациента, связанным с необходимостью приоткрыть свои истинные чувства.

В постановке эксперимента терапевту необходимо только сдвинуть процесс самовыражения с мертвой точки. В этом случае пациент всегда нуждается в помощи, так как его тормозят поведенческие и эмоциональные привычки. Бдительность и смекалка — главные качества терапевта в работе, они помогают ему преодолевать сопротивление пациента и достигать успеха в экспериментальных упражнениях.

Если эксперимент удается, он служит важным средством для управления концентрацией. При усилении и расширении концентрации пациент будет сильнее чувствовать и лучше понимать, что он делает. Такая тактика может быть плодотворнее, чем однообразный разговор с терапевтом. Например, один мой пациент был очень зол на кого-то и постоянно говорил об этом. Тогда я попросил его поговорить с тем человеком, на кого он злился, представив, что он сидит напротив. В этот момент внимание пациента действительно сконцентрировалось на этом человеке и переживания стали ему более понятными. А если бы я попросил его просто почувствовать больше злости, то, возможно, увеличилась бы сила его голоса, но не градус чувств.

Однако свободный выбор направления внимания всегда срабатывает гораздо эффективнее, чем инструкции. К примеру, та же злость может быть ошибочно спровоцирована уверенностью терапевта в том, что пациенту необходимо усилить способ выражения. При этом он может упустить из виду возражения пациента или его нежелание участвовать в подобном эксперименте. Терапевт всегда должен учитывать весь комплекс информации, которая поступает к нему от пациента, — изменчивость реакций, его интересы, побуждения, с одной стороны, и колебания и смятение, с другой стороны. Только таким образом терапевт может оценить готовность пациента участвовать в эксперименте. Терапевту приходится балансировать на тонкой грани между очарованностью контактом с пациентом и уважением к его протесту.

Безопасный риск

Фактор безопасности терапевтического эксперимента является едва ли не самым главным в работе пациентом. Однако эта проблема не так проста, потому что терапия не всегда может быть совершенно безопасной. Момент расширения личных границ человека и его приближения к неизвестному всегда содержит элемент риска. Однако в гештальт-терапии существует концепция безопасного риска, которая играет важную роль в терапевтической практике (Perls, Hefferline and Goodman, 1951).

Если в обычной жизни опасность мешает человеку, то в терапии, напротив, пациент получает поддержку от терапевта, который направляет все свое мастерство на то, чтобы помочь пациенту принять опасность и сделать этот процесс максимально безопасным. Задача терапевта — направить пациента по его собственному пути, преодолев застойное состояние, которое становится для него искусственной защитой. Тогда пациент может освободиться от ригидности и обнаружить в себе новые “я”. Иногда эти “я” ждут, когда человек сможет принять их, а иногда они скрываются в человеке как разобщенные силы.

Возможно, кому-то покажется, что, называя движение к новым “я” риском, я слишком сгущаю краски. Но, тем не менее, если терапевтический эксперимент направлен на столкновение с новыми переживаниями, он должен быть безопасным для пациента, и это достигается с помощью двух факторов.

1. Поддержка. Поддержка терапевта или группы помогает пациенту апробировать поведение, которое кажется ему рискованным. Тот факт, что в терапии пациент не имеет дела с людьми, которые с ним разводятся, обижают, отвергают или эксплуатируют его, является шагом к безопасности в поведении, которое прежде было для него слишком опасным.

2. Управление. У терапевта всегда есть возможность регулировать уровень трудности или возбуждения. Использование техники “пустого стула” может служить таким примером. Представьте себе, что пациент начинает рассказывать, что когда ему было шесть лет, его терроризировал соседский мальчишка. С тех пор прошло много лет, но до сих пор он не чувствует себя в безопасности, когда выходит из дома. Воспроизведение ситуации, когда перед ним возникает тот хулиган, может вызвать у него слишком сильные чувства, непереносимые для него.

Мудрый терапевт воспримет этот сигнал, и если пациент, сообщил что был в ярости, терапевт может попросить его сказать воображаемому хулигану о своей ярости. А если он скажет, что испытывает страх, просьба выразить ярость будет преждевременной и может нарушить чувство безопасности. Вместо этого терапевт может просто сказать: “Представьте себе, что тот хулиган сидит на стуле напротив. Как он выглядит? Хочется ли вам видеть его здесь? А может быть, вы хотели бы ему что-нибудь сказать сейчас?”

Подобные пробные шаги будут вести пациента к такому состоянию, при котором эксперимент сможет продолжаться. Управление, осуществляемое терапевтом, выражается не только в мгновенном выборе слов или выражений, но и во всем, что предшествовало эксперименту, включая диагностические оценки.

При работе с некоторыми пациентами можно не столько тщательно взвешивать степень опасности, сколько оценивать степень согласованности и воздействия в активном эксперименте. Для других пациентов, особенно пограничных больных или психотиков, эксперимент может быть слишком тяжелым, даже непереносимым переживанием. На каком бы уровне ни работал терапевт, развитие эксперимента должно быть достаточно открытым, чтобы у пациента всегда был выбор.

Несмотря на то, что безопасность может иметь различные составляющие, здесь заложен странный парадокс, который следует принять во внимание. Чем спокойнее чувствует себя терапевт, тем больше пациент открыт для опасных переживаний. Почему это так? Прежде всего потому, что многие пациенты в процессе терапии уже почувствовали себя в максимальной безопасности. То, что они позволяют себе делать и чувствовать, хорошо усвоено. Каким бы мрачным ни был их мир, они конструируют его таким образом, чтобы он защищал их от опасности. Если терапевтическое пространство становится “безопасным”, пациент может решиться попробовать что-то новое, рискованное.

Например, терапевт просит пациентку закрыть глаза и представить себе важное событие ее жизни. Пациентка может чувствовать себя в достаточной безопасности, чтобы представить себе автомобильную катастрофу, когда она увидела отрезанную ногу. Когда я говорю “достаточная безопасность”, это не значит, что риск исключен. Новая опасность заключается в том, что, представляя себе этот ужасный эпизод, пациентка может задрожать от психологической перегрузки, начать плакать навзрыд или прийти в беспокойное состояние. Чувство безопасности всегда подвергается новому риску.

С одной стороны, когда новый риск исходит из актуального желания пациента, а не из амбициозного диктата терапевта, такой выбор вызывает ощущение более прочной поддержки, как у пациента, так и у самого терапевта. С другой стороны, эта прочность иллюзорна, если пациент чувствует себя в безопасности, подчиняясь авторитету терапевта, находясь под гипнотическим влиянием обстановки его кабинета. Зато ощущение безопасности становится реальным, когда терапевт различными способами демонстрирует свое сострадание пациенту.

Кроме того, терапевту важно сделать правильные выводы из того, что уже говорит или делает пациент, чтобы превратить свои догадки в движущую психологическую силу. Точность выбора и предельное внимание терапевта являются главным источником безопасности в эксперименте. Если терапевт замечает, что пациент выглядит смущенным, слушая его инструкции по участию в эксперименте, гораздо важнее понять причину его смущения, нежели проводить намеченный эксперимент. В процессе исследования пациент и терапевт могут совместно найти другой способ проведения эксперимента, который будет выполнимым и принесет гораздо большую пользу пациенту.

Взаимосвязь между действием и осознаванием

Если нарушается взаимосвязь между осознаванием и действием, функции человека подавляются. Когда люди не ведают, что творят, их поведение часто становится механическим, бессмысленным и бесплодным. С другой стороны, осознанные действия, тоже могут привести к неприятным последствиям, например, когда человек накапливает слишком много энергии, он нередко испытывает телесную скованность.

Взаимоотношения осознавания и действия наиболее показательны при выполнении определенных простых функций. Например, при игре на скрипке движения скрипача вызывают звуки, и он сразу же осознает их. В тех случаях, когда действия не так тесно связаны с внутренним осознаванием, как, например, вождение автомобиля или написание письма, осознавание может полностью отсутствовать.

Когда во время терапии пациент плачет или ясно выражает свои чувства, через некоторое время осознавание может произойти само собой. Обычно это происходит естественным путем, без участия терапевта. Если же терапевт считает, что осознавание не происходит, тогда пациенту нужна помощь терапевта по восстановлению потерянного осознавания с помощью направленной концентрации. Действие без осознавания не попадает в фокус внимания и теряет свою движущую силу. На противоположном полюсе у человека может происходить интенсивное осознавание, но отсутствовать действие — например, пациент может постоянно грустить, но никогда не проронит ни одной слезы. Это другая форма прерывания, она требует от терапевта необходимости заполнить пробел и вернуть утраченные слезы.

Таким образом, очевидно, что терапевту необходимо найти правильное направление работы. Если пациенту нужно совершить действие, осознавание может прервать этот процесс. Если кто-то близок к тому, чтобы что-то понять, вопросы о том, что он чувствует, могут сбить его с толку. Похожая ситуация возникает, когда пациент увлеченно рассказывает о чем-то, а настойчивый интерес к его чувствам может вызвать у него недовольство, или он может просто посчитать, что терапевт неуважительно относится к его истории. Терапевт должен быть очень чутко настроен на то, что необходимо пациенту в данный момент.

Осознавание и действие пронизывают всю жизнь человека, и можно без преувеличения сказать, что они являются координатами его существования. Каждая из этих координат становится ключевой составляющей в конфигурации “я”. Роль осознавания в формировании “я” довольно подробно описана в главе 10. Очевидно, что если человек ведет себя естественно, то и действие, и сопровождающее его осознавание будут составлять ядро его “естественного я”. Если кто-то читает книгу, путешествует, помогает ближнему и считается с интересами других людей — все эти поступки могут осознаваться как сырьевой материал, из которого формируется “я”.

В качестве примера союза действия и осознавания я приведу свою терапевтическую сессию с Салли, участницей моего семинара. В этой работе очевидно переплетение осознавания с действием, а также сила, с которой это соединение побуждает Салли двигаться вперед к ярким и сильным переживаниям.

Салли сорок лет, ее всегда любили и уважали близкие и друзья, но этого ей было недостаточно. Она страдала, потому что люди редко обращались к ней, и ей приходилось самой проявлять активность. В результате она почувствовала себя изолированной. Салли не осознавала, что хотя она и была привлекательной женщиной, ее лицо не излучало открытость и приветливость, оно всегда было напряжено. Эта скованность не портила ее черты, но лицо выражало неприступность. Мне кажется, что люди часто проявляли осторожность в общении с ней, чтобы не причинить ей беспокойство. Противоречие между приветливостью и неприступностью смущало окружающих людей, но оно было такой глубинной ее частью, что Салли даже не представляла, какое впечатление производит со стороны.

Когда я указал ей на то, что она не выглядит приветливой, Салли осознала, что людей вводило заблуждение выражение ее лица и что, возможно, они и хотели бы общаться к ней. Но осознав это, она огорчилась еще больше. Расстроенная и опечаленная, Салли закрыла лицо руками, как бы подсознательно обращаясь к скованности своего лица. Для того чтобы помочь ей сконцентрироваться на своем лице, я попросил ее просто почувствовать взаимосвязь между руками и лицом.

Это осознавание само по себе могло быть терапевтическим шагом, потому что усиление осознавания часто побуждает к действию. Но, облегчая эту связь, я предложил Салли следующее действие. Я попросил ее подвигать лицом, держа руки напротив него. Ее лицо стало еще более отрешенным, чем раньше, и словно окоченело. Через некоторое время окоченение стало уступать место чувствам. Движения ее рук и лица привели к тому, что она стала вспоминать своего пьяного отца, который был кошмаром всего ее детства.

Когда Салли рассказывала о своих переживаниях, она была похожа на спящую или находящуюся под гипнозом, испытывая бессилие и одновременно ярость. Когда движения ее рук и лица стали более энергичными, ярость начала брать верх над бессилием, и ее лицо стало сражаться с руками, как будто они были ее отцом. Салли чувствовала свои руки, как вторжение отца. Наконец, Салли с отвращением обнаружила отчаянный звук — это были ее сдавленные рыдания. Когда в конце сессии она подняла глаза на членов группы, у нее был непривычно открытый взгляд, и она почувствовала свободную, ничем не ограниченную связь с этими людьми.

Все очень просто: когда Салли осознала, как глубоко она была угнетена отцом, то одновременно поняла, что происходит с ее лицом и руками. Усиливая связь между осознаванием и действием, она была вынуждена двигаться вперед, преодолевая удрученное состояние. Испытав агрессию, она почувствовала облегчение.

Переживания Салли, тесно связанные с осознаванием и действием, — это особый феномен, который я назвал “синаптические переживания” (Polster, 1970; Polster and Polster, 1973). Термин “синапсис” происходит от греческого слова synapse, означающего “резюме” или “соединение”. В физиологии “синапс” означает биоэлектрическую соединительную связь между нервными окончаниями. Несмотря на то, что этот процесс намного сложнее, чем в моем кратком объяснении, в психологическом контексте он служит метафорой сенсомоторного происхождения осознавания и действия. Союз между осознаванием и действием дает людям особые ощущения целостности переживаний. Восстановление связи между осознаванием и действием является важной функцией психотерапии и требует преодоления интроективных тенденций.

Свободные ассоциации — одно из величайших открытий Фрейда — были по существу совершенным союзом интроспекции* и осознавания. Однако свободные ассоциации, как правило, использовались как средство для интроспекции. На самом деле действие является одним из способов самовыражения, а свободные ассоциации Фрейда служили моделью для спонтанного самовыражения. Действие оказывало мгновенное влияние не только на пациентов психоаналитика, но и на общество в целом, расширяя границы выражения человека.

Новые формы выражения снижали барьер для действий, давая им свободу. Союз самовыражения и интроспекции порождал у пациентов Фрейда глубокую концентрацию, поднимая их на уровень гипнотического, медитативного внимания.

Салли смогла осознать свою неприступность с помощью действия — движений лица и рук. Это выявило и драматизировало важный этап ее жизни — детство, проведенное на фоне пьянства отца. Говоря в терминах “я”, Салли чувствовала себя изолированной не потому, что ее не любили, а потому что ей следовало быть более доступной для окружающих людей. Она не подозревала о существовании своего “неприступного я”, но именно эта спрятанная сила отталкивала от нее людей. Терапевтическое действие выявило ее скрытое “я”, а затем пробудились и ее воспоминания о пьяном отце. Пассивность, а порой и заторможенность Салли, которая помогала ей удерживать эти болезненные переживания на расстоянии от себя, сменилась активной яростью.

В результате она смогла увидеть людей в группе и услышать их дружелюбные комментарии. Тогда на свет появилось “любимое я”. Поборов свои детские страхи перед отцом, она освободилась также от нежелательного сексуального подтекста. Тревога Салли улеглась, когда она почувствовала теплое отношение участников группы, их реакция помогла ей осознать свое “любимое я”. И хотя мы специально не называли ее различные “я”, осознавание и действие обнаружили глубину ее переживаний, что по существу и определило эти “я”.

Умение и готовность пациента концентрировать внимание на колебаниях между осознаванием и действием являются важными качествами в достижении последовательности переживаний. Магнетическая сила последовательных переживаний Салли, возможно, могла бы стать опасной для нее, если бы не ее психическое здоровье.

Такой бросок от переживания к переживанию может быть неожиданным или даже опасным для людей со слабой системой саморегуляции (например, для пограничных больных или психотиков). Но в данном случае система саморегуляции пациентки была сохранна, а терапевт внимательно следил за ее состоянием, улавливая малейшие признаки ее недовольства происходящим. Делая мелкие шаги, согласуя свои действия с мгновенными реакциями пациентки, терапевт может способствовать достижению эффективного союза между осознаванием и действием.

Диапазон активности

Каким бы мощным воздействием ни обладал терапевтический эксперимент, терапевту необходимо учитывать две вещи: во-первых, терапевтическое действие не ограничивается рамками эксперимента; во-вторых, эффективность терапии можно проверить, если то, что происходит в кабинете терапевта, пациент может перенести в свою обычную жизнь.

За рамками эксперимента

Несмотря на ценность эксперимента, мы не должны считать, что проводить эксперимент всегда эффективнее, чем просто дать возможность пациенту рассказывать о своей жизни по его собственному усмотрению. Напротив, в большинстве случаев лучше предоставить пациенту возможность описать свои чувства и события жизни, нежели отвлекать его внимание на экспериментальную ситуацию. Однако, если взаимоотношения терапевта и пациента и играют главную роль в терапии, по моему мнению, эти отношения часто могут снизить актуальность переживаний пациента, тогда как эксперимент может восстановить этот недостаток. Терапия всегда имеет дело с направленным вниманием, с одной стороны, усиливая его концентрацию, и с другой — расширяя его диапазон.

К счастью, действие происходит всегда, оно не ограничивается узкими рамками. Антон Крис (Anton Kris, 1982) — один из немногих психоаналитиков, который использовал свободные ассоциации как средство выразительного действия. Он считал, что процесс свободного ассоциирования сам по себе вызывает возбуждение, удовлетворение и последовательность и не зависит от понимания пациентом происходящего. Невзирая на обычные препятствия в координировании факторов пункта/контрапункта, можно предположить что Фрейд должен был испытывать трудности, одинаково оценивая роли понимания и действия. Тем не менее, работа со свободными ассоциациями была большим достижением, особенно в восстановлении свободы выражения. Помимо этого, свободные ассоциации стали отправной точкой многих современных психотерапевтических техник.

Беседа терапевта с пациентом, так же как и свободные ассоциации, имеет ключевое значение в терапии. Обычно беседа не рассматривается как активное действие, а лишь как потайной ход к пониманию и общению. Однако беседу вполне можно считать активным поведением, где задействована речь, жесты, движения, плач, смех и многие другие действия и события, которые обычно происходят в терапии. Это одна из главных сил, формирующих “я”, так как она стимулирует реакции и дает пациенту богатый материал для того, чтобы лучше понять себя. Например, когда депрессивный человек оживляется в процессе разговора с терапевтом, он делает шаг к преодолению пассивности. Когда он говорит о своих новых переживаниях, к его “депрессивному я” присоединяются и другие его “я”, отраженные в этих переживаниях.

Порой терапевту бывает трудно активизировать беседу, потому что пациент может опасаться слишком эмоциональной речи — ему может быть страшно мыслить вслух. Живую активную речь можно восстановить с помощью известных терапевтических приемов, делая акценты на содержании рассказанного пациентом, а также углубляя контакт с ним. Когда беседа становится активной, пациент может чувствовать себя естественно, что помогает ему избавиться от навязчивой скованности.

В качестве примера оживления речи я хотел бы привести эпизод работы со своим депрессивным пациентом. В начале нашей совместной работы он видел в своей жизни только плохое, недостойное моего внимания. Он чувствовал безнадежность своего существования, и я решился спросить его, почему же в таком случае он ходит ко мне на терапию. “Потому что вы меня любите”, — ответил он, и его лицо, прежде мрачное и неподвижное, озарилось улыбкой. Это трогательное и открытое заявление стало живительной силой для нашего общения и разговора. Кроме того, оно дало мне знать, что он не безразличен к тому, как к нему относятся окружающие. Оживление служит не только для того, чтобы пациент по-настоящему почувствовал то, что он говорит, оно также вызывает реакцию у собеседника, а это привносит новый материал в процесс формирования различных “я”. Мой пациент рассказал, как важно ему было знать мое отношение к нему, его признание было настолько активным, что даже смутило меня. Зато я стал внимательнее к его отношениям с другими людьми.

Рассматривая беседу как действие, мы преодолеваем стереотипное отношение к действию. Люди часто употребляют это слово, например, применительно к фильму: “фильмы действия” (action movies); мы говорим: “кто-то предпринял активные действия”, или “действую решительнее” и т.д. Такое толкование действия ограничено определенными параметрами. Часто люди говорят: “Нечего много говорить, надо действовать”, а точнее было бы сказать: “Давай сделаем что-то еще, кроме разговора”. Возможно, в данной ситуации такого действия, как беседа, недостаточно для того, чтобы получить желаемый результат.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 Все



Обращение к авторам и издательствам:
Данный раздел сайта является виртуальной библиотекой. На основании Федерального закона Российской федерации "Об авторском и смежных правах" (в ред. Федеральных законов от 19.07.1995 N 110-ФЗ, от 20.07.2004 N 72-ФЗ), копирование, сохранение на жестком диске или иной способ сохранения произведений, размещенных в данной библиотеке, категорически запрещены.
Все материалы, представленные в данном разделе, взяты из открытых источников и предназначены исключительно для ознакомления. Все права на книги принадлежат их авторам и издательствам. Если вы являетесь правообладателем какого-либо из представленных материалов и не желаете, чтобы ссылка на него находилась на нашем сайте, свяжитесь с нами, и мы немедленно удалим ее.


Звоните: (495) 507-8793




Наши филиалы




Наша рассылка


Подписаться